Выставка картин Саши Риса

рис
Інформація
  • Де: Одеса, вул. Приморська 15/17
  • Дата: 2016.08.08
  • Початок: 18:00

Исследование Феномена Творчества Саши Риса.

Каждый граффити-исполнитель приходит в мир уличного искусства по-своему. У каждого свои цели, своё понимание граффити, своя история. Перед вами история короля одесского граффити, которого называют единственным настоящим райтером во всей Украине. Это история Саши Риса.
Плакатик3

Ну Саша Рис для меня всегда являлся феноменом украинской сцены, человек который в определенный момент являлся на мой взгляд лицом одесских улиц, так как нельзя было пройти мимо дорожного знака или какого-то двора не увидев там или наклейку с мишкой или быстрый троуап. Его поразительная активность всегда вдохновляла, и всегда было очень приятно увидеть что-то новенькое. Для меня лично он и его творчество является неотъемлемой частью городского ландшафта Одессы и даже в чем-то её визиткой. Жаль что в последнее время ничего нового от него не слышно.
Никита Виска – уличный художник. Львов.

«Если ты не придворный художник, то тебе приходится заявлять о себе с помощью улиц.»
Саша Рис.

В Одессе и области на стенах живут твои мишки. Их уже не так много, но тем не менее… Получается, что город – это твоя галерея?
Рис: Искусство подразумевает галереи, но я не сторонник галерей. Я не люблю рамки: художник, искусство, галереи – это все и есть рамки, которые мешают творчеству. Вот, что действительно важно, так это публика. Творческому человеку необходим зритель, публика, иначе, в чем смысл творчества? Моя публика – это прохожие, ну а город, получается, галерея. Да, кстати, граффити – это тоже рамки, даже не рамки, а просто клеймо. То, что я делаю – это не граффити, это выражение моих личных чувств, и я хочу, чтобы люди видели это.

Какие у тебя отношения с Одессой?
Рис: Не знаю. Не уверен, что это можно понять. Это было неким личным состоянием. Одесса была для меня не только некой исходной точкой, домом, но чем-то живым, к чему тянуло, как к самому живому человеку. К этому вовсе не относятся какие-либо «одесские характерности», не стоит путать, это сугубо на уровне тяги человека к человеку. Но, да, город – это ведь не человек. Теперь этого нет. Мне здесь всё чужое, эффект выжившего после аборта. Это место больше никогда не сможет быть домом для моей души. Более чем убежден. Я с пяти лет вынужден был уехать из Одессы в чертову дыру, где мне часто не было даже где жить, что поесть, с кем поиграть. Я рос совершенно без детей , мне так хотелось тогда, если не поиграть, то хоть увидеть сверстника. Оторванный край от этикетки, который откуда-то, раз в год, несло ветром принося с собой весть о существовании жизни – это было чудом и радостью. Мне приходилось выживать, чтобы существовать. Тогда спасало лишь само детство, мечты, память о доме. Разбитый кувшин. Слизываю молоко с пыли, которое я нес пол дня. Оно растеклось по земле в 20-ти шагах от порога… Каждый день рисованные палкой на слое пыли двор и стадион дома… Нет, лучше бы я замерз в тех снегах, среди болота и сволочей, но с теплой искрой о доме, чем сейчас ощущать то, что я ощущаю дома. Это вкратце.
Особенно, эти святые для меня места Молдаванки, на которых ты отрезала напрочь «ангела от каштана». Я может всю жизнь ждал этого лета, а оно стало последней гранью пустоты. И ещё, эти чертовы зеленые орехи, которые так едко напоминают об осени.

Любому человеку, прохожему, который время от времени видел твои работы на стенах и других уличных конструкциях, могло однажды стать интересно, что значат твои мишки, и какой смысл ты в них вкладываешь. Что бы ты мог ответить такому человеку.
Рис: Не уверен, что мои рассказы прохожим могут иметь для них какой-то вес. Это проверено на личном опыте. Что можно рассказать твоим «обычным прохожим», если их ничего не интересует кроме еды и сна?

Но все же. Расскажи, как на свет появились мишки, с чего всё началось?
Рис: Причина – обычная неразделенная любовь. Обычная девушка, которая для меня была необычной.

Ты много лет рисуешь мишек. Что каждый твой мишка до сих пор посвящен той девушке?
Рис: Нет. Спустя время рисование для меня стало некой попыткой встретить человека, обратить на себя внимание, достучаться до неуловимого, запомнить настроение мгновения, дня… Такой своеобразный контакт с социумом, способ общения с жителями города.

Те есть, как я понимаю, ты не преследовал коммерческих целей в уличном искусстве?
Рис: Совершенно никакой коммерции. Я не противник того, чтобы творчество приносило заработок, но в моей жизни это случается крайне редко. В основном мне приходится работать как проклятый с утра до вечера за копейки и в этом случае творчество – это единственная отдушина от всего этого перенагруженного дерьма. Но вся штука в том, что после тяжелого рабочего дня на творчество не остается ни сил, ни времени ни психологической сдержанности. И так по кругу.

Как на тебе сказывается то, что ты не можешь заниматься любимым делом?
Рис: А как на человеке может сказываться нереализованная энергия, посланная ему, как сущность его души, самим Богом? Ощущение высокочастотной детали, наглухо закрытой и забытой в полке комода, на котором стоит измерительный прибор. Нет, это очень скромное сравнение, всё гораздо тяжелее.

Как мне называть то, что ты делаешь? Рисование или граффити?
Рис: Если что-то существует, значит и название у него есть. Но проблема в том, что сейчас мы живем в эпоху абсолютного несоответствия. Сущность рисования – конструктивный разбор формы. Это как черчение, только наделенное светом, тенью и полутонами. Сейчас каждый, кто берет в левую руку грифель, говорит – «Я рисую». Это отвратительно.

Кроме стен, ты ещё где-то рисуешь или рисовал?
Рис: Да, но общество меня знает в основном как граффити-исполнителя. Я уже говорил, что граффити – это клеймо. Внутри меня нет совершенно ничего того, чем, в сущности, является граффити в частности или культура уличных рисунков в целом. Более того, понятие граффити культуры меня раздражает, отталкивает. Но весь парадокс и противоречие в том, что мое творчество невозможно назвать по-другому, потому что рисовать баллонами с краской на стене – это граффити.

Усердие и скорость с которой появлялись, в какой-то момент, мишки по городу свидетельствовали о том, что ты очень увлечен, что тебе нравиться твоё занятие. Что случилось? Почему ты так негативно теперь говоришь о граффити?
Рис: Граффити, как я считаю, – вещь простая и свободная, но сейчас в этом искусстве можно наблюдать иерархию в плане моды и это демонстрация зацикленности. Я не говорю о своих личных ассоциациях. Когда у тебя учатся, сдирают всё от а до я, а потом этим пользуются и пихают это во все щели, а тебя как будто и не было вовсе – это отбивает желание воспринимать граффити. Ведь рисунки сами не появляются на стенах, их оставляют люди, а если это делают плохие люди, то что может быть хорошего в таком искусстве?

Мишек по городу становится все меньше и меньше – это значит одно, ты перестал рисовать. Да?
Рис: Да, я уже три года ничего не рисую, не только на уличной сцене, а вообще.

С чем это связано?
Рис: Сильное и постоянное влияние антиподов, одиночество, пустота, которая меня окружает, бессмысленность и т. д. Невозможно делать что-либо, будучи уже давно сгоревшим заживо, до пепла, на который продолжает литься кислота.

Насколько опасно заниматься граффити?
Рис: Опасность второстепенна в этом деле. На первом месте запрет и нарушение закона, вот откуда следует начинать. Посмотри на наш город. Его внешнюю красоту давно просрали. Отсутствие гармонии, несоблюдение элементарных правил эстетики… пространство города превращено в арену нелепых и отвратных, негативно влияющих на психику бизнесс-конструкций и рекламных щитов. И это позволительно, это можно, это никто не запрещает и запретить не может. А вложить душу в линию краски на заборе, который завтра снесут – это нарушение.

Ты попадал в передряги из-за граффити?
Рис: Слишком часто. Обидно, когда выбираешь самую непригодную для чего-либо стену, на которой уже куча мата и всякой чуши, добираешься к ней пол дня, чтобы нарисовать или написать для девушки, или наклеить для неё стикер на обороте знака (может она когда-нибудь обратит внимание), а в итоге на тебя набрасываются несколько ментов с обручальными кольцами на жирных пальцах.

Тебя били менты?
Рис: Да, и дубинками, и кулаками и ногами и лежачего уже. Каков удел проявления чести – избивать одного человека вчетвером?
Один раз у меня заняло много времени, чтобы доползти домой. Дошло аж до темноты, и добрался я под утро, весь в крови, с сумасшедшим головокружением от сотрясения мозга.

Может это твоя плата за искусство?
Рис: Может. Не знаю. Уверен только в том, что я не могу позволить себе уйти из ада в ад абсолютный, в небытие, ведь это доставило бы некоторым омерзительным, перешедшим все грани личностям, удовольствие. Я не могу позволить себе их порадовать, помня их нечеловеческое кощунство. Пойду дальше. Может встречу очередную картонную коробку, которой бессмысленно рассказывать, что она картонная коробка.
От этой съедающей тоски, порой, становится смешно. Скучаю по дому.

А ты сам-то людей бил?
Рис: Во мне странная штука с детства – когда даже оставлял игрушку отдельно от других, то во мне внутренне кричало некое ощущение, что так негоже. Я всегда прекрасно осознавал, что предметы совершенно не живые, но просто это раздирающее ощущение во мне, заставляло складывать их если не по парам, то просто рядом. Как-то на нашем советском комоде мать перевела переводки с собачками и у них в лапках были мячики, лишь у одной не было. Я стеснялся говорить о чем-либо всегда, но ради других это было просто. И мать взяла меня на руки, а я дорисовал мяч. Мне очень трудно всегда было ударить человека, особенно в голову. Причина вовсе не в неуверенности за свои физические силы, совершенно в другом. Но разное бывало. Были случаи где эта необходимость доходила до края , оставалось спасаться этим способом. Один раз голову пробил человеку, кастрюлей из которой ела собака. Так надо было и их было 8, а нас двое. Порой из крайних обстоятельств все переходило на дружбу: к нам во двор переехал один парень из районов Индии, он слишком высокомерно себя ставил. Меня он очень долго унижал при всех. Настал миг над чем вообще было грешно высмеиваться – это было до глубины больно, за что я его ударил в ответ очень сильно. Вечером он пришел с братом (медиком), он все понимал и мы нормально, мирно это обговорили. Он сказал, что если бы удар был на 10 сантиметров ниже, я бы его убил. С того вечера мы, пожав руки, сдружились, а потом даже втроем присмирили одного персонажа, который наезжал на нас по одному.
Не знаю как оказалось, что везде по-разному, но у нас от школы до улицы всё строилось на полном аду из беспредела. Одни перекошенные зоновские понятия, один кошмар. Берешь любой день от туда и – девушка отбила другой печень ногами, сперма на гараже, коты с разрезанными животами, постоянный разборки или гоп-стоп, поломанные руки, стекла в глаза и … о более жестоких вещах даже язык не поворачивается, да это вам и не надо.
Несколько парней приставала к пришедшей к ним домой девушке, которая, по их мнению, обязана была расплатиться за гостеприимство и чашку чая сексом. Она отбивалась, тогда её скинули со второго этажа, она сломала ногу, её затащили обратно и изнасиловали. А вот в действительности нормальных мужчин женщины не ценят, называют их немужчинами.

Ты веришь в чудеса?
Рис: По сути весь этот мир и есть чудо, однако не особо повернется язык назвать его чудесным. Так ведь? Чудом можно назвать то, что является дефицитом, нуждой или обычной естественной вещью, которая тебе необходима. Ну в какой-то степени чудо можно отнести и к тому, чего не может быть. Человек – единственное разумное существо, полностью поддавшееся влиянию телевизора – это чудо. Одни сплошные чудеса вокруг, мир ими переполнен и никакого мира. Парень и девушка, чудом нашедшие друг друга, ставшие счастливее детей в самом теплом волшебном сне. Это есть, это реально, но спустя миг – это «есть» разбито как стекла! Самым жестоким может оказаться тот человек, который вчера называл тебя родным, смыслом жизни и ты ему поверил. Какая же ирония, – хоть разбейся собой об стену – неодушевленные предметы человечней, они не разговаривают, но они не забываю слов, как люди. У людей нет совести. Человек способен выбросить и забыть человека из-за пустой нелепицы или ссоры, не обратив внимание ни на причины, ни на тех вокруг, кому в действительности нужен этот разрыв. Всё ведь улаживается, решается в одно мгновение, а не отрубается топором. Так как же / где же пластилин?

Мир переполнен неоправданной жестокостью, отсутствием здравого смысла, каких-либо логических восприятий вообще.

Мир похож на переполненную психушку, и если ты это замечаешь – то эту болезнь не замечают, а валят её на того, кто её видит, кто предлагает выход, кто вообще мыслит, пытается мыслить, расположен.

Самое ужасное – безразличие и слепое самооправдание. Люди валят что угодно на куда попало и если что, скажут: Ну значит божья воля. Ну а мы тут вообще не на долго, гости. Это вы гости, со своим безразличием. Чего вы здесь гостите тогда? Чего другим пересаливаете суп, который другие сами себе так долго готовили? Чего сами бежите за сладеньким, если доля соли попала вам в тарелку? Напоминает идеологию ограниченных сектантов, выбирающих удобные, штампованные вырезки из одного текста.

Время жизни – бесценное сокровище, которое нельзя ни замедлить, ни купить, ни за что на свете. Жизнь – это сон, но именно этот сон и есть данная реальность и всё происходит и решается только и именно здесь.

Я фактически постоянно нахожусь в той обстановке, в которой находиться не возможно, ни то, чтобы заниматься творчеством. Мне необходима хоть капля баланса, тем более, что я всё делаю на встречу этой капле. Сил вовсе не осталось.